Пистунова А.
Линия Кузьмина // Москва. М., 1980. № 12. С. 173-175.
<…>
Родом Николай Васильевич из
Сердобска, маленького городка возле Пензы. Он называет своих родителей
«честными ремесленниками», и это, вероятно, правильно, но ремесленники: отец
— портной, мать — дамская мастерица, кружевница бабка и дед садовник — хранили
в себе доставшуюся им в наследство от многих бывших прежде поколений великую
крестьянскую духовность, живое художественное чувство, умение удивляться. Да и
профессии у них были такие, которые ныне мы считаем творческими. Мать Николая
Васильевича, Елена Михайловна, славилась умением составлять букеты, а фантазию
маленького сына старалась пробудить, нарезав в мелкое крошево всякую пестрядь
со своего портновского стола — лоскутки шелка, цветную синель, шерсть, гарус —
ссыпала ее в конвертик или тюричек из бумаги и учила смотреть туда через дырочку:
«Гляди-ка — сады растут, цветы цветут!»
— Я глядел через дырочку,—
вспоминает Кузьмин,— и впрямь видел райские кущи.
Тюричек с лоскутками — да это
же нынешняя игрушка — калейдоскоп с цветными стеклышками, обжигающий детский
глаз цветовой радугой, одно из самых первых фантастических впечатлений, вызывающих
художественное чувство малыша!
— Родники били всюду на земле
моего детства,— рассказывает Николай Васильевич о пейзаже сердобских земель.—
Луга, степные озера, петляющая по равнине река с водяными мельницами и лесами
по бережкам...
Таким ключевым родничком была
и семья будущего художника: мать, создающая из лоскутков райские кущи, отец,
выучивший его читать пяти лет от роду по старому тому Лермонтова. Василий Васильевич
писал буквы мелом на портновском катке, а мальчик складывал из них слова по
огромной книге, которую едва мог удержать на коленях. А рисовать он стал еще
раньше. «Я рисовал всегда»,— говорит Кузьмин. Заказчицы матери знали, что
лучшим подарком для мальчика будут дешевые краски и цветные карандаши.
В мае 1899 года, когда Россия
отмечала столетие со дня рождения поэта, лучшему ученику первого класса
Сердобского городского училища Коле Кузьмину был вручен подарок — однотомник
Пушкина. У него появился «свой» Пушкин. Но и до того Кузьмин знал многие его
стихи — они носились в воздухе и запоминались, как определяет Николай
Васильевич, «по-ребячьи, тараторкой»:
Гонимы вешними лучами...
Зима, крестьянин,
торжествуя...
«Но вот,— рассказывает
Кузьмин в книге «Штрих и слово»,— однажды я прочитал в однотомнике:
Надо мной в лазури ясной
Светит звездочка одна,
Справа — запад темно-красный,
Слева — бледная луна,—
и сразу увидел въяве этот закатный пейзаж,
какой и сам не раз наблюдал: и звездочку, и луну, и красный запад. Я начал
бродить по пушкинским проселкам и открывал для себя заново то романтическую
Венецию:
В голубой небесном поле
Светит Веспер золотой —
Старый дож плывет в
гондоле
С догарессой молодой...
то древнюю буйную Русь:
Ходил Стенька Разин
В Астрахань-город
Торговать товаром...
К стихам о доже и догарессе я
сделал тогда рисунок, а также к отрывку «Альфонс садится на коня» — пейзаж с
двумя повешенными:
Кругом пустыня, днчь и
голь.
А в стороне торчит
глаголь,
А на глаголе
том два тела
Висят..."
Так вот когда — восьми лет от
роду — Кузьмин впервые иллюстрировал Пушкина!..
Корней Иванович Чуковский
назвал однажды Кузьмина «самым литературным из всех наших графиков». «Было
невозможно понять,— пишет Чуковский,— откуда у него такая литературная
хватка? Отчего каждый его книжный рисунок так родственно близок той книге,
которую он иллюстрирует?.. Все дело в понимании текста, в умении вдумчиво и
проницательно прочитать этот текст. Нужно быть талантливым читателем, а
талант этот так же редок, как и всякий другой».
Интересно проследить, как
родился и окреп этот — один из многих — кузьминский талант. Помните фразу
Горького: «Любите книгу — источник знания!» Эти слова мог сказать только тот,
для кого книга была всем на свете, учила говорить, любить, общаться с людьми и
верить в них, открывала горизонты, эпохи, миры, создавала человека. Такую
фразу мог бы сказать и Николай Васильевич Кузьмин.
Книги были самыми красивыми
вещами, которые держал когда-либо в руках сын портного, а Коля благоговел
перед красотой. Он сам приучил себя мыть руки перед чтением, да и сейчас,
собираясь читать, Николай Васильевич моет свои сухие легкие руки, а показывая
мне библиотеку, говорит:
— Подите помойте руки, и там
в ванной мохнатое белое полотенце — это «книжное».
Я, рассказывает Николай
Васильевич, с наивностью провинциала послал свои опыты в редакцию «Золотого
руна», объявление о котором вычитал в газетах. Мне удивительно повезло:
рисунки мои увидел в конторе журнала Сергей Кречетов, редактор-издатель
«Грифа», взял их для своего альманаха и выслал мне в качестве гонорара первый
номер «Золотого руна», великолепно напечатанный красками и посвященный
Врубелю!
«Сердобск, Саратовской
губернии, господину Николаю Васильевичу Кузьмину...» Таких бандеролей никогда
не получал никто в кузьминском роду. Отец, предлагавший Коле «садиться за
иглу», был поражен, мать — открыто и безмерно счастлива. Коля разложил
огромный блистающий красками номер на отцовском катке, за которым тот кроил и
сметывал жилет для купца-соседа, и погрузился во Врубеля. Он так и не узнал,
были ли когда-нибудь помещены Кречетовым принятые рисунки, но одобрение и
гонорар были тогда даже важней этого — ведь купить «Золотое руно» было не по
средствам Коле, хоть и получавшему в то время кое-какие деньги за
репетиторство.
Коля бегал по урокам, каждое
утро уходил в реальное, только поздний вечер оставался на то, чтобы рисовать и
читать. Зато какие это были вечера — пиры духовных наслаждений! Работал он и в
воскресенья — воспроизводил с натуры пейзажи, портретировал терпеливых
знакомых и родных.
Читая, даже уча уроки в
реальном училище, маленький сын портного всегда рисовал. С натуры и по памяти.
У него создавалась привычка запоминать человеческий облик, костюм, движения,
типические жесты, характерную манеру сидеть, говорить, улыбаться. Рисовал он и
архитектуру, городские интерьеры, животных, цветы. Эта тренировка зрительной
памяти стала прочной базой будущего кузьминского творчества — ведь иллюстратор
обязан знать и помнить все: любимый Кузьминым Дорэ так и говорил о своей
работе: «Я вспоминаю...»
Странно, в ранние годы
сложилось не только призвание Кузьмина, но и профиль этого призвания. Он
никогда не стремился к живописи или скульптуре, характер его дарования был
графический, и подросток, не имевший в уездном городе никакой художественной
среды, сам «поставил диагноз» своему призванию. Случай феноменальный — так однороден
и крепок бывает лишь большой талант, главная примета которого —
самодостаточность.
— Я решился послать наиболее
удавшиеся мне рисунки в московский журнал «Весы», постоянным подписчиком
которого я был, заработав деньги репетиторством,— рассказывает Николай
Васильевич — Журнал, выходивший под редакцией Валерия Брюсова, одного из моих
любимых поэтов, очень мне нравился. Я долго собирал пять рублей, необходимые
для подписки, и, когда стал его получать, не был разочарован — замечательная
проза, стихи, искусствоведение. И вот в этот-то журнал, где печатались такие
художники, как Сапунов, Судейкин, Крымов, Якулов, Л. Пастернак,
Борисов-Мусатов, Сомов, Бакст, Юон, я, мальчишка из Сердобска, послал свои
рисунки... Два рисунка были напечатаны. Случилось чудо.
Рисунки появились в шестом
номере «Весов» за 1909 год. Отчетливо помню летний солнечный день,
воскресенье, я сижу у стола с только что полученным номером. В литературном
отделе повесть Андрея Белого «Серебряный голубь», статьи Брюсова, Сергея Соловьева.
Вот и рисунки:
Н. Кузьмин. «В парке».
Он же. «Сокольничий».
Н. Феофилактов. «Шаг к
зеркалу». <…>